Фортуна

Возвращение в монастырь, который он покинул несколько лет назад в не очень адекватном состоянии, не принесло ничего хорошего. Приезжая сюда, вырываясь из тяжёлой рутины, связанной с заботой о мачехе, Маркус надеялся, что кто-то даст ему ответы на вопросы, но оказалось, что людей, которые могли бы дать эти ответы, в монастыре не было, а из многочисленных литературных источников, которые были в библиотеке храма было понятно слишком мало. Собственных знаний Маркуса не хватало, а развитием способности он не занимался. В принципе, и тогда он не особо занимался врачеванием, предпочитая бегать по горам одинокой гиеной, а не взаимодействовать с людьми. С последними ему тогда было сложно общаться. Сейчас страшно.

Монастырь, то место, в котором его вернули к жизни, научили держать ложку, одеваться, ходить... всему тому, что должен уметь взрослый человек. Он быстро нюпонял, что что-то не то происходит, потом ему рассказали причину этого состояния, и ему было стыдно. Монастырь дал ему шанс, которым он воспользовался. Он изменился, стал совсем другим человеком. Без прошлого. Прошлое вплетала в его сознание сестра, потом подключались какие-то другие люди. Но оно, это прошлое, было как будто у другого человека. Чёрная зияющая дыра в голове, отсутствие коммуникативных навыков. Всё это раздражало, выматывало...

Несколько дней назад он пересёк ворота монастыря, попрощался с Настей и Ингой, с которыми случайно увиделся накануне, и ушёл в свою комнату. Потом был обед, общая трапезная, люди, некоторых из которых он вообще не знал, а может просто не помнил. Они разговаривали, смеялись, и он пытался тоже что-то сказать. Но почему-то, то ли из-за волнения, то ли ещё из-за чего-то он не мог произнести связную речь. В какой-то момент ему показалось, что над ним будут смеяться, как смеялись когда-то те дебилы, и он решил уйти.

И теперь он сидит в своей комнате, ходит в библиотеку, пытается понять, чем можно помочь мачехе. Наверное, надо просто ждать, когда она выйдет из комы. Она выйдет, обязательно выйдет, и всё будет хорошо. Но ожидание... оно выматывает и уничтожает. Особенно когда ты ничего не можешь сделать и просто вынужден ждать.

Он пытался разговаривать сам с собой, стоя у зеркала и произнося звуки, но почему-то всё было бесполезно. Собственная никчёмность его бесила, и он всё чаще оказывался в своей комнате, стараясь избегать любых контактов, боясь, что может сорваться и нагрубить. Потому что... раньше он грубил, да и сейчас заметил, что если грубит и не боится, то речь более-менее сносная.

В монастыре он боялся...

Возможно, надо уехать обратно. Не стоило возвращаться сюда. Нужно уехать домой. Надо собирать вещи и завтра на рассвете уезжать домой.

Сев на циновку, он посмотрел на нож. Положил его в карман рюкзака и задумался.

Настя вовсе не шла ругаться, хотя со стороны могло показаться именно так. Она держала в руках поднос с едой и с решительным видом направлялась в жилой корпус мастеров. Ее провожали любопытными взглядами, но Настя изо всех сил делала вид, что никого не слышит и не видит, и ускоряла шаг. Было и страшно, и неловко, но беспокойство пересилило.

Народу в монастыре было немного, и любое новое лицо могло вызвать ажиотаж. Не было ни шанса пройти незамеченным, а потому Настя ждала, что уже на следующий день услышит упоминания нового гостя, особенно если Маркус будет активно что-то искать. Она не знала, что он ищет — Маркус не уточнял, а она не допытывалась. Но прошло уже несколько дней, и Настя не услышала ничего. Будто никакого Маркуса в монастыре и не было, хотя она точно помнила, как они втроём с Ингой добрались до ворот.

Настя не спешила его разыскивать, вторгаться в личное пространство, как могла сделать прежде. Решила дать ему время обосноваться, заняться своими делами, в которые он, возможно, не хотел ее посвящать, и утешала себя мыслью, что хотя бы на общих трапезах они увидятся. Только за прошедшие дни она не видела Маркуса в столовой. Да, они могли прийти в разное время, он мог опоздать, она временами опаздывала, но ведь не все завтраки-обеды-ужины подряд.

После некоторых колебаний Настя поспрашивала, стараясь не углубляться в детали, и оказалось, что за все эти дни Маркуса в столовой видели всего один раз и ненадолго. Опять же, пыталась успокоить себя она, Маркус мог просто приходить в другое время или брать еду с собой в комнату. Но пережитый опыт научил ее, что лучше сходить и проверить, чем продолжать терзаться. И Настя пошла проверить, захватив с собой достаточно еды, чтобы хватило на двоих.

У двери она остановилась, поняла, что с подносом в руках постучаться не сможет, и с уверенным видом позвала:

— Маркус, привет! Можно зайти?

Острый слух гиены различил шаги, сначала далёкие, потом приближающиеся. Потом донёсся запах еды. А может наоборот, он не сильно вникал в это. Человек поднялся по ступенькам, потом направился по веранде. Шаги уверенные, быстрые, не сильно лёгкие. Девушка. Наверное кто-то идёт к себе в комнату. Но у человека поднос с едой, запах которой всё более отчетливее достигал сознания молодого человека, и от которой неприятно сводило желудок. Еда. Он дико хотел есть, но упрямо не выходил из комнаты. До столовой надо было добраться, она находилась не прям рядом с корпусом мастеров, и была вероятность встречи с кем-то из обитателей монастыря. Как показывала практика, иногда ночью кто-то тоже мог гулять, практиковать свои способности, да просто могла быть бессонница. И сейчас ему не хотелось видеть вообще никого. Он боялся. Хотя где-то в глубине души плнимал прекрасно, что никому он не интересен, в него не будут тыкать палкой, да и вряд ли вообще кто-то будет вспоминать что-то о прошлом, было неприятно. Не хотелось видеть, слышать. Хотелось спрятаться, переждать ночь и уехать.

Там проще. Сильно проще.

В монастыре, который подарил ему жизнь, способности и каких-то друзей, было тяжело. И страшно.

Тем временем поднос с едой остановился напротив двери в его комнату, и Маркус почувствовал, как желудок свело неприятным спазмом, судорогой. Потом послышался бодрый голос Анастасии. Она принесла поднос и хотела войти.

Он мотнул головой, вздохнул и, отложив рюкзак, встал с циновки. От долгого сидения, голода или ещё чего-то закружилась голова, и он мотнул ею и поморщился. Протёр лицо руками и подошёл к двери. Взялся за ручку и опустил голову, не зная, что делать дальше. Пропустить Настю, прогнать её, забрав поднос с едой, или просто сделать вид, что его тут нет. Ни один вариант ему не понравился, и он, шумно вдохнув, открыл дверь и сделал приглашающий жест. Отошёл к стене, напротив циновки, и посмотрел на девушку. Пока не стал ничего говорить. Вообще разговаривать не хотелось.

Мелькнула мысль развернуться и убежать, но Настя усилием воли сдержала себя. Ей никогда не нравились ссоры, и она старалась не доводить дело до конфликта, игнорируя неприятные моменты и подстраиваясь, когда требовала ситуация. Она могла болтать ни о чем часами, но ни разу не углубиться во что-то личное — наверное, поэтому она так и не завела себе близких друзей, — но годы, проведенные в Линь Ян Шо, научили ее тому, что иногда нужно быть настойчивой и что-то делать. Это вовсе не значило, что Настя сейчас поступала правильно — может, Маркус на нее обидится и прогонит прочь, — однако она должна была показать, что ей не все равно, и позаботиться о нем, когда больше никого из близких рядом не было. Может, это все одна большая ошибка, но большей ошибкой было бы не прийти вовсе.

Настя не ощущала и половины тех уверенности и спокойствия, с которыми зашла в комнату, когда Маркус, не сказав ни слова, открыл перед ней дверь, и поставила поднос на стол. Ей показалось, что в открытую проявить беспокойство, нахмуриться, взгрустнуть сейчас будет плохой идеей. Она только заставит Маркуса ещё больше волноваться и, возможно, притворяться, чтобы она успокоилась и не переживала.

По-прежнему улыбаясь, она сказала:

— Я подумала, что мы могли бы пообедать вместе, если ты не занят, конечно. Я часто ем вне графика, так что в столовой мы, может, вообще не увидимся, а я хотела узнать, как у тебя дела.

Это не было ложью — Настя не хотела возобновлять общение со лжи, — она и правда часто либо ленилась идти до столовой и ела у себя то, что запасла в прежние дни, либо вовсе не хотела есть, а в столовую забегала, как придется, чтобы пополнить съестные запасы. И ради себя одной она бы не потащилась набирать поднос блюд, а вот поесть с кем-то знакомым было бы приятно. О поисках Маркуса она и вовсе ничего не знала и заставлять рассказывать не хотела — вряд ли он из-за пустяка вернулся, а теперь сидит-хандрит у себя в комнате, — поэтому выразилась максимально размыто. Что захочет, то и расскажет. Может вообще ничего не говорить.

Девушка поставила поднос с едой на стол, и Маркус снова ощутил, как желудок свело судорогой. Потом вспомнил, как в том числе и она помогала ему, когда он даже не умел держать ложку. Прикрыл глаза, почувствовав резкое отвращение к себе, и сжал руку в кулак. Посмотрел на девкшку и поморщился. Тогда он был совершенно беспомощен, жалок, ужасен. Он не сомневался, что его надо было пристрелить или оставить в том доме. Своим появлением он стольким людям принёс неудобств.

Единственный человек, которому он позволял о себе заботиться, сейчас находится в коме. Прогнозы никто не даёт, но шанс на то, что всё окончится хорошо, с каждым днём становится минимальней. Больше он никому не позволял о себе заботиться, хоть никто и не акцентировал всё это. И Настя тоже о нём заботилась тогда.

Заботится и сейчас. Маркус протёр рукой лицо и, вздохнув, посмотрел на девушку и позволил слабую улыбку, очень слабую, почти незаметную.

- Спа-сибо, - проговорил он, стараясь не нервничать. Почему-то стало сложно говорить, но говорить надо. Хотя бы для того, чтобы хоть немного восстановить речь и не казаться грубым.

- Приса-жи-вай-ся, - он закрыл дверь и кулаком ударил по ней, чувствуя, что ведёт себя не так, как должен. Почему он так расклеился?! - Как тво-я под-руга? При-няла свое-го зве-ря? - Он сел на корточки у стены и взял одну миску с рисом и мясом и протянул девушке. На подносе не было вилок, только палочки, и он горько хмыкнул. - Я не пом-ню, как поль-зо-вать-ся палоч-ками. Прос-ти.

Сначала хотелось сходить за вилкой, но это означало покинуть свою комнату и столкнуться с кем-то. Потом возникло желание попросить это сделать Настю, но затем он вспомнил, что в складном перочинном ножике есть маленькая ложка. Достав нож из кармана рюкзака, он открыл ложку и взял вторую пиалу. Есть хотелось, и он, подумав немного, стал есть.

Настя присела на указанное место, решив не акцентировать внимание на том, как Маркус ударил кулаком о дверь. Она не понимала, что с ним происходит, и могла лишь догадываться, что его злит неспособность говорить так, как раньше, или он не может найти то, за чем приехал. Настя удержала себя от того, чтобы выспрашивать подробности, хотя неопределенность ее нервировала, и рассказала о состоянии Инги.

— Более-менее договорились. Инга убежала тренироваться, я и моргнуть не успела.

Настя могла лишь надеяться, что подруга начнет с чего-то менее физически затратного: с медитации, например — чтобы к вечеру не падать на матрас, как мешок картошки. Она не стала углубляться в детали, не зная, согласится ли сама Инга раскрывать информацию о себе едва знакомому человеку, даже если этот человек ей помог.

О палочках Настя вообще не подумала. Она почти беспрерывно жила в монастыре, а за его пределы в последний раз выбиралась только в Японию, так что как-то подзабыла, что не все могут палочками есть, а она даже не знала, умел ли Маркус ими пользоваться до амнезии.

— Прости, в следующий раз принесу вилку. Или суп, для него палочки не нужны.

Настя взяла в руки миску и палочки и съела кусочек мяса с рисом, чтобы дать себе пару мгновений на раздумья. Маркус уже не казался таким смурным, как прежде, и она понадеялась, что ее присутствие и дальше ничего не испортит. Но он первым начал о чем-то расспрашивать. Это хороший знак, верно? В голову некстати шли воспоминания о том, как она была здесь ещё до амнезии Маркуса — в общем, совсем не то, о чем стоило сейчас думать.

— Как твои поиски? — прожевав, спросила она. Не стоило затягивать молчания, а других тем в голову не приходило. Уж очень Настя хотела узнать, что же вернуло Маркуса в монастырь, но и настаивать не хотела. А так вопрос достаточно абстрактный, чтобы ничего конкретного в ответ не сказать.

- Это хо-рош-о, - сказал Маркус на сообщение про Ингу. И снова замолчал. Разговор не клеился, рис рассыпался, настроение было каким-то странным. - Пусть бере-жёт се-бя. И ты бе-ре-ги се-бя.

Сказав это, Маркус опустил голову и посмотрел в свою миску. Кусок мяса никак не вылавливался, и он, помучившись немного, отложил ложку и взял пальцами мясо. Положил в рот и хмыкнул. Некоторое время в комнате было молчание, и молодой человек рассматриввл рисинки, чтобы хоть чем-то себя занять. Настроение было не то, чтобы плохое, просто скорее всего ему было грустно и одиноко. Наверное, это можно было назвать одиночеством. Он тут не был никому нужен, но радовало, что, в принципе, вообще никто никому не нужен. Каждый живёт своей жизнью и не влезает в чужую. Он тоже редко влезал в чужие жизни.

После недолгого молчания Настя задала вопрос, и он не знал, как ответить. Решив всё-таки сказать, что поиски ни к чему не привели, он буркнул "никак", почти без запинки, и получилось это как-то грубо. Он не хотел быть грубым.

- Я не смо-г от-ве-тить на сво-и воп-ро-сы. Завт-ра утром хо-чу пое-ха-ть до-мой.

Доковыряв в тарелке и снова схватив еду пальцами, Маркус поставил пиалу на поднос и прислонился к стене головой. Прикрыл глаза и вздохнул. Хотелось ещё много всего сказать, но почему-то он не мог говорить нормально. Какие-то страхи были в его голове, и он не знал, как с этим бороться.

— Будем беречь, спасибо. — Настя вежливо улыбнулась. Разговор складывался так, словно она обедала с первым встречным. Наверное, для Маркуса все так и выглядело. А у нее с пациентами диалоги живее были.

Настя не имела права обижаться. Ну, она так думала. Она должна была быть понимающей, сдержанной и терпеливой, когда у дорогого ей человека проблемы, и она искренне старалась: не наседала с вопросами, не лезла в душу, делала вид, что не замечает явной несдержанности эмоций, которые Маркус, наверное, не хотел ей демонстрировать. Сидела, как на иголках, просчитывая каждую фразу, словно аферу проворачивала, а не пыталась поддержать друга и наладить взаимодействие.

Маркус заговорил чётче, чем прежде, и заикался реже — видимо, когда злился, с речью проблем становилось меньше. Ладно, решила про себя Настя, сама виновата, не надо было к нему в комнату лезть, столкнулись бы в библиотеке, лучше было бы, а тут Маркус, наверное, ощущал себя, как в ловушке, когда в его личное пространство так бесцеремонно вторглись. Она не должна была обижаться. Она и не обиделась, просто расстроилась. Сообщение о скором отъезде огорчило ещё больше.

— Уезжаешь? — переспросила она, не зная, что ещё делать. — Уже? Ты уверен? Прошло всего несколько дней, может, ты ещё что-то найдешь.

Будь на ее месте Инга, сказала бы, наверное, "скатертью дорога" или что-то в этом духе, посчитав выше собственного достоинства унижаться и что-то выспрашивать или уговаривать остаться, даже если захотела бы, чтобы человек остался. У Насти же и веской причины не было, потому что "я так хочу" — это такая себе причина.

Маркус убрал миску в сторону и прислонился к стене, закрыв глаза. Настя нерешительно протянула к нему руку, но в последний момент одумалась и только спросила:

— Тебе нехорошо? — Она хотела предложить помощь, но вспомнила, что Маркус свои навыки врачевания развивал достаточно хорошо, чтобы справиться с головной болью. — Я, наверное, лучше пойду.

Настя собрала все обратно на поднос, поняв, что Маркус вряд ли захочет что-то доедать — в противном случае она позже принесет ему что-нибудь ещё, — и поднялась. Уже тише добавила:

— Отдохни. Прости, что помешала.

Разговор не задался с самого начала, и Маркус понимал, что в какой-то мере он сам в этом виноват. Не надо было вообще открывать дверь, а если открыл, то надо было быть как-то доброжелательней. Всё-таки девушка ничего плохого не делала. Наоборот, дала ему поесть, позаботилась о нём. Он фыркнул и скривился. Именно, что позаботилась. Именно тут, в этом монастыре, о нём заботились, и это было плохо, неправильно. Вероятно, надо было просто отпустить это, забыть об этом и жить спокойно. У него были все шансы забыть своё прошлое, жить настоящим и думать о будущем. Много людей в мире мечтает забыть о каких-то событиях своего прошлого, а он, наоборот, почему-то только и живёт этим прошлым.

Хотя его прошлое началось здесь, когда он впервые открыл глаза. Или в деревенском лазарете, где его вылечили. Но глаза он вроде открыл здесь. Неважно.

Он помассировал виски пальцами руки, а другой рукой, периодически сжимаемой в кулак, постучал по своему колену. Он злился. На себя больше, чем на Настю. И понимал, что надо что-то сказать, пока она не ушла. Почему-то ему показалось, что если она сейчас уйдёт, то это будет навсегда. Она больше никогда не вернётся, и, если он ещё раз решится посетить этот монастырь, то вряд ли сможет даже заговорить с ней. Он не хотел её терять...

Она встала и подошла к двери, и Маркус, понимая, что ещё один её шаг, и он останется здесь один. У него и без того нет тут друзей, да и никогда не было, а все, с кем он как-то взаимодействовал, остались в Японии и в Испании. В Японию пока он не может приехать, дядя понимает его и не увольняет. Просто дал ему бессрочный отпуск. Когда мачеха проснётся и восстановится, то он уедет обратно. Он не знает.

- Нас-тя, - произнёс Маркус и встал на ноги. Голова слегка закружилась, и он снова помассировал виски пальцами руки. Потом пересёк комнату одним шагом, забрал у неё поднос, поставил на место посмотрел в окно. - Не ухо-ди. Я...

Он закрыл глаза и опустил голову. Глупо. Всё глупо, ничтожно.

- Я чувст-вую себя нич-тожным, что не мо-гу ниче-го. Моя ре-чь не восста-новится, это невоз-можно, но... - он вздохнул. - Мне пло-хо зде-сь. Мне стыд-но смот-ре-ть на те-бя, да и на ос-таль-ных. И...

Он повернул голову и посмотрел на девушку. Поморщился от осознания собственной ничтожности. Не так он себе представлял общение с Настей. Хотя, если быть точнее, то он вообще не представлял, что ему станет тут так плохо.

- Моих навы-ков недоста-точно, чтобы спас-ти маче-ху. Она уже год в ко-ме, а я ниче-го не могу с э-тим по-де-лать. Вра-чи ниче-го не гово-рят, но они и не бу-дут ниче-го гово-рить. Я ду-мал, что смогу зде-сь уз-нать что-то но-вое, но нет. Моих зна-ний не хва-тает.

Наверное, чтобы вытащить человека из комы, нужно быть таким же крутым врачевателем, как Тео, который его вытащил с того света и вылечил от смертельной болезни. Маркус никогда не стремился быть крутым врачевателем и сейчас понимал, что гиена - это не самое лучшее и нужное в его жизни, что есть вещи намного более важные, чем бегать по горам или саванне (хотя в Африку он больше никогда не сунется).

- Прости, что зас-та-вил тебя слу-шать это, - произнёс он, неожиданно подходя к девушке и обнимая её.

Настя остановилась у двери, как только услышала свое имя. Маркус выглядел неважно, а она не понимала, как ему помочь. Дело было не в ранах и не в болезни — по крайней мере, не в тех, которые она могла вылечить, — а с выражением словесной поддержки у нее всегда были проблемы. Его слова позволили ей понять, почему он предпочитал не покидать свою комнату все эти дни.

— Ты пострадал, и тебе нужна была помощь. В этом нет ничего постыдного. — Настя говорила спокойно, размеренно, не срываясь на жалость. Просто констатировала факты. — Есть много вещей, которых я не могу и никто здесь не может. Это нормально. Чему-то мы сами учимся, что-то оставляем на откуп другим.

Тяжесть и боль следующих слов ощутимо давили на нее. Что она могла на это сказать? Сама Настя не теряла родных в сознательном возрасте и никогда не была близка к тому, чтобы потерять, она понятия не имела, что делать с этим горем и как поддержать. Год комы — такое могли исцелить лишь немногие мастера, настоящие профи в своем деле. Настя и близко к ним не стояла, несмотря на годы обучения и практики, и сейчас как никогда жалела, что не уделила врачеванию больше времени. Как так получалось, что она столько училась и все равно не могла ничем помочь в тот единственный раз, когда это действительно важно?

— Никто не ждёт, что ты за несколько недель достигнешь вершин там, где остальные совершенствуются годами. То, что ты здесь очутился, не значит, что ты должен уметь все, что тут изучают. — Это было слабое утешение, Настя понимала, но ничего больше в голову не шло. — Ты не говорил с мастерами? Может, кто-то из них мог бы помочь или знает подходящего специалиста не из Линь Ян Шо?

Настя крепко обняла его в ответ, прислушиваясь к чужому дыханию, и понадеялась, что действия скажут больше слов. Если бы только она могла снять бремя с его плеч с такой же лёгкостью. Все, что она могла, это тихо попросить:

— Не извиняйся, хорошо? Ты ничего плохого не сделал. — И после некоторого колебания добавила:

— Для этого и нужны друзья, правда?

Девушка обняла его в ответ, и он прикрыл глаза и позволил себе еле заметную улыбку, правда ненадолго. Её слова о том, что он пострадал и нуждался в помощи, которую ему и оказали, ему не понравились, и он поморщился. Он не был уверен, что должен был вообще выжить, и... В общем, ему всё ещё было стыдно. Глупейшая ситуация, на самом деле совершенно необычная. Он не знал, как заразился бешенством, но Джун рассказывал, что на ноге была небольшая ранка. Не укус. Это единственное, что он знал.

- Я зде-сь очу-тил-ся в то вре-мя, когда бвл подон-ком. Я до сих пор не зна-ю, поче-му меня сю-да пус-ти-ли тог-да. Во мне про-сы-пал-ся зве-рь, и... - он замолчал, не зная, нужно ли это говорить. Он помнил по рассказам сестры, которая обладала удивительной памятью помнить вообще всё. Яреци много ему рассказывала о нём. Папа тоже что-то рассказывал, что-то он как будто помнил. И помнил, что в монастырь пришёл не то, чтобы с плохими намерениями, но как-то не очень хорошо.

- Я не ви-дел ни-ко-го, да и вряд ли это мож-но сде-лать. А Тео, кото-рый ме-ня выта-щил с того све-та, сей-ча-с нет. Да и... Лад-но, это лиш-нее. Прос-то...

Он осёкся и хмыкнул. Провёл по спине Насти, чувствуя её тепло, и вздохнул. Говорить о том, что, хоть ему понравилось врачевание, занимался исключительно своей гиеной, не хотелось. Гиена не сможет исцелить.

- Настя... - прошептал он и, слегка отстранившись от неё, сколнил голову. - спасибо, - и он, повинуясь какому-то неожиданному порыву, поцеловал её в губы.

Испугавшись своих действий, он разлепил объятия и отошёл от неё. Повернулся к окну и пробормотал "прости". Сжал руки в кулаки и постучал по подоконнику. Глупо, противно и... Хотя если она сейчас уйдёт, то ему будет намного легче покинуть монастырь и вернуться в Мадрид.

Настя все ещё задавалась вопросом, как много Маркус знал о своем прошлом. Сколько он помнил и сколько ему рассказали? Даже в те дни, когда он, по его собственным словам, был подонком, он был к ней очень добр, ни разу не попытался оскорбить или как-то унизить, напротив, разговаривал вежливо и даже помогал. Знал ли Маркус об этом теперь, если о прошлом ему говорили его родные, которые понятия не имели об их взаимодействии? Вряд ли.

— Ты не был подонком, — резко заявила она и, чуть смутившись, уточнила: — Не для меня. Ты не образец благочестия, конечно, так я тоже. И почему бы тебя не пустить? Монастырь для того и нужен, что мы могли изучить свои силы.

Настя испытала явное дежавю и даже знала, что напомнила ей эта сцена: их первую встречу, когда Маркус, обратившись гиеной, напал на подругу Яреци и прятался потом в беседке, где они и заговорили впервые. Она вспомнила, как всего несколько дней назад он все время апеллировал к ее благополучию, к самочувствию Инги, но ни разу толком не упомянул о собственных нуждах.

"Ты словно пытаешься искупить вину за то, чего даже не помнишь, за то, что давно искупил", — подумала она про себя, но решила, что слишком тягостно будет сказать это сейчас.

И да, он был прав, людей в Линь Ян Шо сейчас в целом немного, а высокоуровневых врачевателей — и подавно. Неудивительно, что он никого не нашел. Настя чувствовала, словно она каким-то образом его подвела, потому что её умений здесь недостаточно, хотя умом понимала, что эти чувства безосновательны. Ей показалось, что Маркус и сам думал, что подвёл мачеху, раз не освоил врачевание лучше.

Маркус поцеловал ее и тут же разорвал объятья — так резко, словно она была инфицирована. Совсем не то, чего ожидаешь в ответ на упоминание дружбы. Он что-то ещё вспомнил из их прошлого или это был мимолётный порыв? Настя попыталась удержать Маркуса за руку и заговорила, сохраняя голос спокойным и размеренным:

— Эй, эй, все в порядке, все хорошо. Я не злюсь.

В голове у нее все перемешалось. Настя, конечно, догадывалась, как бы она отреагировала раньше, до всего, и это смущало ее до глубины души, но сейчас, когда Маркус не в себе и его несёт то в одну, то в другую сторону, и, кажется, он сам не понимает, чего хочет, она не могла идти у него на поводу.

— Маркус, все в порядке, — спокойно повторила она и переплела их пальцы. — Но давай сейчас ты поешь и отдохнёшь, как следует, и если через... неделю, например, ты все ещё будешь придерживаться тех же чувств... — Боги, какой кошмар! Она говорила так высокопарно, словно они в семнадцатом веке, а он в неё до гробовой доски влюблен. — Я предпочту целоваться за пределами монастыря.

У них, конечно, очень условный монастырь, и никто не требует целибата, но Насте все ещё было до жути неловко. Казалось, сейчас из-за угла выскочит кто-нибудь из мастеров и пожурит уже за то, что они держатся за руки. Ну, она старательно убеждала себя, что страшно и неловко ей только от этого.

По рассказам сестры, иногда отца и мачехи он считал и видел себя подонком. Яреци когда-то давно рассказала ему о том, что он делал с её матерью, отец это подтвердил. Даже дядя когда-то очень давно сказал, что и ему Маркус в своё время подпортил жизнь. И Маркус не знал, зачем ему это рассказывали, что делать с этим знанием, как жить дальше. Но он знал, что если бы не получил знаний о своём прошлом, то... Что бы случилось? Что бы он стал делать? Прошлое, как он знал, есть у всех, даже у жертв ДТП, которые потом всю жизнь оставались инвалидами по тем или иным причинам. Они ничего не понимали, но у них было прошлое, которое при желании можно было посмотреть, если ты обладал способностями к прорицанию. Маркус не обладал. Сейчас не обладал. Раньше... вроде тоже.

- Зна-ешь, мне кто-то ска-зал, что у ме-ня есть шан-с нача-ть жиз-нь зано-во. Может бы-ть так и на-до бы-ло де-лать, а не цеп-лять-ся за прош-лое. Прос-то ста-ть но-вым. В э-то-м пла-не мне по-вез-ло, и...

Говорить было трудно, и он повернулся к девушке, которая стояла позади. Она положила ладонь на его кулак, и он разжал его. Повернулся к ней, перехватил её ладонь и переплёл пальцы. Опустил голову.

- У ме-ня нет прош-ло-го. От-пе-чат-ки паль-цев оста-лись такими же, в ба-зах я чис-люсь, но... ни-ти судь-бы при-ве-дут толь-ко к мое-му пер-вому вос-поми-на-нию, ког-да я отк-рыл гла-за. Тут или в де-рев-не, не пом-ню. Я не з-на-ю, как на-до бы-ло де-лать. Но, - он поднял голову и встретился взглядом с девушкой. Возникла мысль осторожно коснуться её сознания щупальцами Аджны, попробовать ей передать нормальные слова и предложения, но разговорная речь нужна. Да и не стоит пытаться переходить на ментальную магию. Всё-таки как-то он умеет говорить.

- Но... жиз-нь без прош-лого - это тя-жело.

Особенно учитывая то, что он являлся причиной гибели какого-то парня в Африке, он радовался, если можно так сказать, что знает об этом и понимает, что может такое случиться, что к нему приедут, его заберут туда и посадят в тюрьму. Может и на электрический стул. А если бы он об этом не знал, выбрав жизнь без прошлого, то было бы обидно, страшно, непонятно...

И поцелуй. Странные слова после поцелуя. Он даже не сразу понял их смысл, но слабо улыбнулся. Почему-то резко расхотелось уезжать. Потому что он не был уверен, что ещё когда-нибудь сюда вернётся. Его жизнь не здесь. А там, рядом с мачехой, папой и братишкой.

- Настя, - выдохнул он, снова прижимая её к себе и наклоняя голову к ней. Носом коснулся кончика её носа, - Я не хо-тел сюда возв-ра-щать-ся. Те-перь не хо-чу уез-жать. Я... ты мне нра-вишь-ся.

Сказав это, он снова поцеловал её.

Начать жизнь заново, не цепляться за прошлое, стать новым — Настя ничего этого не понимала, даже представить не могла. Конечно, у любого найдутся болезненные моменты, которые не хочется вспоминать, но не помнить вообще ничего... Словно человек — это компьютер, который можно сбросить до заводских настроек, не оставив следов. Даже амнезия не превращает тебя в чистый лист. Ну, за некоторыми исключениями. Считался ли Маркус таким исключением?

— Едва ли я могу сказать тут что-то полезное, — начала Настя с извиняющейся улыбкой на лице, — но это твоя жизнь, и мне кажется, что тут важнее не "как надо", а как ты сам хочешь. Если тебе не нравится идея выбросить прошлое и закрыть на него глаза, храни его, но не думай все время только о том, что было, словно это единственное, что у тебя есть.

Настя подумала о том, как много потеряла с тех пор, как пробудила свои способности. Она больше не могла поддерживать контакт с людьми, пока не научилась более-менее сносно держать ментальный щит, из-за чего в первые месяцы в Линь Ян Шо ей буквально сносило крышу от возможности пообщаться с кем-то, кто, если и не владеет ментальной магией, знает о ее существовании и понимает, что его мысли неопытный новичок может случайно прочесть. А после обучения здесь ей и вовсе не хотелось возвращаться к "нормальной" жизни, где она не могла в открытую применять свои способности. Как больно было понять, что жизнь, о который она мечтала годами, ей больше не подходит.

— Попробуй подумать о том хорошем, что есть сейчас, — наконец сказала она, опираясь на свой опыт. — Это не то, о чем ты мечтал, но оно тоже хорошее, и, может быть, со временем этого будет достаточно, чтобы восполнить то, что ты потерял. Или тебе хотя бы станет легче переносить эту потерю. Не легко, но... легче.

Нравится? Не рано ли такое говорить? Маркус только что сказал, что из прошлого у него в памяти ничего не осталось, а после его амнезии они едва ли виделись достаточно, чтобы возникли какие-то чувства, разве нет? И насколько этично с ее стороны соглашаться на отношения с человеком, который почти наверняка эмоционально скомпрометирован? Ох, как же ей хотелось хоть какого-то совета!

После некоторого колебания Настя позволила себе ответить. Это ведь один поцелуй. Никто не осудит ее за один поцелуй, верно? Тем более, не она его инициировала. Отстранившись, она посмотрела на свои пальцы, сжимающие его плечо. Смотреть в глаза было слишком неловко. Говорить, что просила не целоваться в монастыре, — тоже, учитывая, что сама же поцеловала в ответ.

— Маркус, — тихо позвала она и, убедившись, что ее услышат, ответила на последние его слова: — Я не прибита здесь гвоздями. — Она позволила себе тихий смех. — Конечно, мне сейчас нравится здесь жить, но тебе нет, да и я не живу здесь безвылазно. Тебе не нужно пересиливать себя и оставаться в месте, которое не нравится. — Все эти дни здесь он едва ли выходил из комнаты, и Настя не хотела, чтобы так продолжалось. — Не скажу, что я рада твоему скорому отъезду, но мы всегда можем созвониться или встретиться где-нибудь ещё.

Может, это даже к лучшему. Оказавшись в более приятной обстановке, за пределами монастыря, Маркус поправится и сможет гораздо яснее понять, а нужны ли ему эти отношения. Настя все ещё не решалась высказать свои опасения вслух и знала, что, если все это лишь короткое помутнение и попытка удержаться за единственного здесь знакомого человека, ей будет больно. Но раньше она просто обходила эту тему стороной, даже когда он в открытую показывал симпатию, и сейчас хотела ответить взаимностью. Если все обернется плохо, ей даже убегать не придется: Маркусу настолько не нравился монастырь, что он здесь больше не появится, а за его пределами целый мир, где у них нет ни шанса случайно встретиться.