В поисках пути

С утра Алахчит была занята делами клана, потому что медведи, добывающие камень для постройки новых домой, обнаружили довольно крупное месторождение меди у края горной гряды, и Алахчит хотела знать об этом все. Лисы никогда не занимались кузнечным делом в том объеме, как это делали медведи, к тому же кочевой образ жизни не подразумевал хоть какую-то горную добычу, но находка оказалась богатой и приятной. Дела у Лис наконец-то пошли на лад.

В связи с этим настроение у Алахчит было преотменное. Она попросила Санджара и остальных нойонов снарядить по несколько человек от каждого клана, чтобы с помощью медведей начать возводить штольню, а сама улизнула, сказав, что у нее есть еще одно очень важное дело, которое не терпело отлагательств.

- Ну, не дуйся, дружочек, - попросила Алахчит подругу, которая седлала своего коня, будучи мрачнее самой темной грозовой тучи. Ее уже готовый к прогулке Салхи нетерпеливо переступал с ноги на ногу, дожидаясь своего собрата. К его седлу были приторочены лук с колчаном, полным стрел. Но даже если они сегодня ничего не смогут поймать, Алахчит хотела просто вырваться из ставки и придумала прекрасный повод вытащить и хмурую Яшви тоже. - Тебе станет лучше, вот увидишь.

Яшви затянула подпругу и поправила упряжь Ворона, расправив густую черную челку. Наверняка Алахчит была права, и ей должно было стать лучше, когда она выйдет в степь. Она любила конные прогулки, они всегда помогали ей проветрить голову. Может быть пора перестать сопротивляться тому, от чего ей должно было стать лучше? Она вспомнила, как Сонгцэн пытался ей помочь, показав во дворце красивые купальни, которые она совершенно не оценила, слишком упиваясь собственными страданиями и наказывая себя неизвестно за что, считая, что не имеет права здесь находиться. Тогда его это обидело, даже если он старался не подать виду.

Она снова поймала себя на том, что думает о Сонгцэне, думать о котором себе старательно запрещала сейчас, чтобы не было так мучительно больно. Яшви прикрыла глаза, стараясь переключиться на мысли о чем-то другом. О тарбаганах, например.

- Я не дуюсь, - ответила она, забираясь в седло. - Я...

Она бросила короткий взгляд на мальчишку, который удерживал Салхи и Ворона под уздцы, чтобы кони не баловали, ожидая прогулки, и не стала продолжать, а просто забрала повод, натянув его покрепче и заставляя Ворона развернутся в сторону выхода из ставки.

Алахчит нетерпеливо взлетела в седло, тронула пятками Салхи, и тот затанцевал на месте от нетерпения. теперь она редко покидала строящийся город, постоянно находились дела, от которых она не могла отмахиваться, даже если часть из них удавалось делегировать ее нойонам. К тому же Алахчит любила быть в курсе всех дела, что творились в Орде. Но этот вечер она намеренно освободила от всего, чтобы, наконец, вырваться в степь, и ей, как и ее коню, уже нетерпелось поскорее пуститься галопом.

Но отпустить коня вперед она смогла только когда они покинули черту будущего города, а первые возведенные дома оказались позади. Сейчас это было всего несколько десятков домов, но уже угадывались улицы, складывались маленькие районы, а чуть поодаль Алахчит знала, скоро начнет расти тот дом, в который однажды она зайдет уже в качестве жены. И когда дом будет построен, когда всем лисам будет где зимовать, в домах с толстыми, крепкими стенами, в тепле и безопасности, тогда можно думать и об лисятах.

- Догоняй! - задорно крикнула Алахчит Яшви, обернувшись через плечо, отчего толстые косы хлопнули ее по спине, и, наконец, припустила резвого Салхи вперед.

Алахчит явно торопилась уехать, Яшви же чувствовала себя так, как, наверное, чувствуют бунтующие подростки, когда им все хочется делать наперекосяк просто потому что. Если бы Яшви когда-нибудь подобный бунт в более юном возрасте переживала, ей бы было намного проще понять саму себя и то, что с ней происходит, но она никогда не была замечена в чем-то подобном. Желание как-то противиться решению родителей из нее выбили еще в далеком детстве, и бунтарство не было для нее характерно.

Ворон послушно шел следом а Салхи по городу, прядал ушами, то и дело пытался обогнать тонконогого конька Алахчит, но Яшви его осаживала, заставляя идти ровным шагом. В ней ютилось что-то черное, мерзкое, мрачное, капризное и уродливое, которое норовило вылезти наружу. Оно было всем недовольно, оно хотело делать все не так, как говорят, делать поперек, спорить, ворчать и ругаться, огрызаться, отвечать дерзко, отталкивать, отвергать любую помощь, чтобы потом задохнуться от гордыни насмерть. И уже практически у самого выхода Яшви с силой ударила Ворона по бокам, заставляя того чуть ли не взвиться на дыбы, обгоняя сорвавшееся с губ Алахчит озорное "догоняй!".

Нет, это ты догоняй! - зло подумала про себя Яшви, низко прижимаясь к шее Ворона, чтобы он мчал еще быстрее. Ветер бил в грудь, хлестал по щекам, заставлял глаза слезиться, а Яшви даже не смотрела, куда несет ее конь. Ей было все равно, куда. Как можно дальше от самой себя, от ставки, от этого мира, от всего.

Яшви не пришлось уговаривать дважды - или все-таки ее черного, как ночь, коня, который рванул вперед, в исступлении громко всхрапнув. Алахчит легко приняла условия игры, тоже низко прижимаясь к шее Салхи, чтобы ветер не выбивал ее из седла. Лошади только рады были, наконец, размяться, и эйфория гонки захватила Алахчит тоже.

Она была ветром, обожала бескрайную степь с ее тарбаганами, серебристым ковылем, множеством дорог и бесконечным синим небом. Если бы перед ней не стояла амбициозная задача построить сильный, крепкий, большой город для того, чтобы Орда стала сильнее и смогла вернуть себе власть над степью, она бы неслась вперед, никогда не останавливаясь. Потому что для нее не было ничего лучше, чем ветер, бьющий ей в лицо, треплющий тугие косы, пробирающийся под складки теплого дэгэла. И Алахчит радовалась, как ребенок, который вдруг получил желаемое. Она неслась наперегонки не с Яшви, она пыталась обогнать саму степь.

Яшви не видела, несется ли Алахчит рядом или нет - слезы и ветер застилали ей взгляд, перехватывали дыхание, так что ей приходилось ниже наклоняться к Ворону, чтобы просто умудриться вдохнуть. Она не поняла, в какой именно момент этой погони вдруг слезы от ветра превратились в те, которые текли независимо и от него и от нее самой. Как будто что-то то самое темное и злое внутри сдалось под напором степного ветра, и теперь торопилось поскорее убраться, отпуская все то, что держало в своей черной паутине.

Она практически легла на шею Ворона, цепляясь за повод до боли в пальцах и позволяя коню самому выбирать путь, но ветер крал дыхание, рыдания теснились в груди, как неподъемные камни, и Яшви пришлось неоднократно дернуть повод на себя, чтобы заставить Ворона перейти сначала на рысь, а потом и на шаг, пока он, наконец, тяжело дыша, не остановился. Яшви соскользнула вниз, прижалась к горячему боку коня лбом, содрогаясь от рыданий и даже не пытаясь себя успокоить, отторгая все то, что накопилось внутри, всю невыплаканную боль, весь страх, которым не давала никогда никакой свободы, боясь, что окажется не понята, не принята, наказана уже только за то, что посмела что-то чувствовать, как будто чувства - что-то, на что она не имела никакого права.

Поддавшись азарту от гонки, Алахчит не заметила, когда Салхи вырвался вперед, обходя черного Ворона, и оставила Яшви далеко позади, наслаждаясь восторгом от прогулки. Она засмеялась, с трудом сопротивляясь ветру и выпрямляясь в седле. Воздух окутывал ее, наполнял до самых краев, бурлил в горле - Вишуддха с готовностью своей отзывалась на зов своей стихии, и Алахчит чувствовала себя так, что могла бы взлететь без крыльев, если бы ей было это дано. Алахчит обернулась, чтобы посмотреть, как Яшви - она была уверена, что подруга не отстает.

Не увидев подле себя вороного коня с наездницей, Алахчит на секунду испугалась, резко осаживая Салхи, отчего чуть не вылетела из седла. Вдалеке, практически превратившись в небольшую черную кляксу, виднелся Ворон, но с такого расстояния Алахчит не смогла увидеть Яшви. Заставив Салхи развернуться, она направила его обратно, одновременно и опасаясь самого страшного и отчаянно не допуская его в свои мысли.

Подлетев к Ворону, Алахчит птицей слетела с седла, бросая поводья, когда заметила, что Яшви стоит подле: маленькая, сгорбившаяся фигурка, отчаянно содрогающаяся от несдерживаемых слез.

- Ох, милый мой друг, - только и смогла сказать Алахчит, обнимая подругу за плечи и прижимая ее к себе.

Яшви вздрогнула, когда почувствовала руки Алахчит на своих плечах, и если раньше она бы обязательно отстранилась, не вынося чужих прикосновений, то сейчас ей, наоборот, хотелось этой простой, человеческой поддержки, потому что у нее больше не было никаких сил держать все внутри себя. Но она так и продолжала стоять, уткнувшись лбом в бок Ворона, не желая, что Алахачит видела ее слезы так уж прямо явно, потому что в слезах нет ничего приятного. Ни в своих собственных ни тем более чужих.

Она чувствовала себя расколовшейся вдребезги, на маленькие кусочки, которые не знает, как собрать обратно, и, пытаясь собирать осколок за осколком, неизменно режется об бритвенно-острые края. Ее тошнило от страха, что все так и останется - дни будут проходить за днями, наполненные тоской по принцу, превратяся в недели, недели в месяцы, и она больше никогда его не увидит. Решение уехать уже не касалось ей таким хорошим, больше всего Яшви сейчас хотела, чтобы ее обнимала вовсе не Алахчит.

- Я не знаю, что мне делать, - задыхаясь от рыданий, призналась Яшви, размазывая бесконечные слезы по лицу рукавом дэгэла. - Мне кажется без него я не могу дышать.

Алахчит чувствовала, что сейчас никакие слова не смогут найти правильный путь. Сейчас нужно было просто быть рядом, держать в своих руках, не отпуская, и ничего не говорить до тех пор, пока Яшви не будет готова говорить сама, иначе отстранится, закроется, отвернется, снова запрет себя на тысячу самых огромных замков, пряча внутрь все то, что ни в коем случае не хочет показывать, словно оно - пустое, не заслуживающее внимания.

И это было совсем не так.

- Сейчас тебе больно, мой хороший, - ответила Алахчит, подбирая правильные слова. Она помнила, как было плохо и страшно ей, когда они ссорились с Санджаром, сначала из-за глупой ревности к зайчихе, а затем и из-за нависшей над ней необходимости брака с Медведем. И только понимание, что она не может сесть и плакать весь день, потому что от нее зависела вся Орда, не позволяло Алахчит скатиться на дно уныния. Она не могла себе это позволить. Яшви была другой, она могла тосковать столько, сколько ей было это необходимо. Хоть у кого-то должно было быть это право. - Позволь себе горевать столько, сколько тебе нужно.

Всегда такая собранная, строгая, без тени улыбки на смуглом задумчивом лице, сколько же в тебе было боли, моя родная Яшви-удган. Сколько тебе пришлось вынести, складывая все это внутри, пока ты не утонула в собственных мыслях.

Она, наконец, затихла. Не потому, что смогла справиться со своими слезами, а потому, что они просто закончились, и внутри нее была уже не просто голая степь - настоящая выжженная пустыня. Так было нужно.

Сейчас Яшви стало лучше, когда душившие ее эмоции, которые она считала недозволительными, больше не царапали ее изнутри. Да, от слез болели глаза, горели натертые дэгэлом щеки, наверняка все лицо покраснело и опухло, но собственный внешний вид всегда интересовал Яшви не так сильно, как, навеное, следовало бы. Она не привыкла стесняться своего тела, потому что у нее не было другого, более ладного, красивого. Странно, что, не имея никаких требований к своему телу, она постоянно требовала от себя быть кем-то, кем она никогда не являлась.

Ворон терпеливо ждал, переступая с ноги на ногу, но никуда не уходя, и близость его теплого, надежного бока действовала на нее успокаивающе, как и присутствие Алахчит, которая все еще держала ее за плечи. Она бы никогда не подумала, что ее, всегда избегающую людей, в итоге спасет именно подруга и ее сильные руки.

Яшви молчала, потому что ей былло нечего сейчас сказать. Она все еще ощущала эту тянущую тоску, но хотя бы могла дышать.

- Степь и правда знает лучше, - в итоге призналась она.

Яшви успокаивалась, и Алахчит просто стояла рядом, продолжая чуть поглаживать подругу по плечу. И совершенно было неважно, сколько времени это могло занять, если Яшви от этого становилось проще выдерживать все, на нее свалившееся. Боль пройдет. Не сразу, постепенно, но из острой она превратится в тупую, ноущую, а затем станет шрамом, к которому лишь иногда будешь возвращаться мысленно. Так уж устроены люди.

- Она старше и мудрее всех нас, - согласилась Алахчит. - Мы родились в степи и уйдем в нее, когда придет наше время, и она примет нас любых, потому что мы - часть ее. И она все расставит по своим местам.

Алахчит тоже прижалась лбом к боку Ворона, чтобы поймать взгляд Яшви. Она волновалась за нее и всеми силами старалась помочь выкарабкаться Яшви из той ямы, в которую та угодила неважно по какой причине, загнала ли она сама себя туда или по чьей-то вине. Это было не столь важно. Яшви не признается, а Алахчит не хотела выпытывать. Доверие удган было ей важнее скрывающейся правды.

- Мне спокойнее видеть, что тебе стало лучше, - заметила она. Что опухшие щеки, разве это страшно.

Яшви погладила коня по крутому черному боку, а потом чуть смутилась, когда Алахчит попыталась заглянуть ей в лицо. Острые черепки-осколки вставали на свои места, и у них были шероховатые, болезненные края, но на месте этих трещин скоро образуются новые, толстые шрамы.

Она выпрямилась, убирая с лица растрепавшиеся волосы. Пальцы привычно задержались на седой пряди, выбившейся из толстой косы, но Яшви убрала ее за ухо почти сразу же, не позволяя себе даже мысленно приближаться к принцу. Она не жалела, что духи взяли свою плату, она бы отдала и гораздо больше, чтобы спасти его.

- Мы можем ехать дальше? - предложила Яшви. - Я не хочу возвращаться.

Ей было бы неловко возвращаться обратно без добычи и к тому же с лицом, явно дающим понять, что она рыдала. Удган племени должна быть сильной, невозмутимой, она должна всем своим видом внушать, что ей известны ответы на многие вопросы, что ее не трогает осязаемое, реальное, потому что мыслями она всегда там, где шепчут духи, куда нет пути обычному человеку.

- Можем, - Алахчит улыбнулась, когда Яшви предложила ехать дальше. Как же сейчас становилось радостно, что Яшви стало лучше. - В конце концов, мы еще не всех сурков переловили.

Она похлопала Ворона по крупу, затем поискала взглядом мирно пасущегося неподалеку Салхи, который не упустил такой удобной возможности. Он был хорошо вышколен, как и все боевые кони, воспитанные Санджар-гуаем, и не уходил далеко, чтобы сейчас было только на руку. Алахчит подобрала повод и забралась в седло, а потом вынула лук из налучника, чтобы у нее была возможность стрелять сразу, как только потребуется.

Она пустила коня шагом по узкой тропе, ведущей в противоположную сторону от Улан-Батора вокруг долины, где спрятался ее ставка, потому что сурки старались держаться на приличном отдалении от крупных городов.

- Я хочу, чтобы ты выбрала место для своего будущего дома. Подумай, где бы тебе было удобно, и я сразу скажу медведям , - предложила Алахчит, вглядываясь в бесконечный степной простов впереди в поисках ставшего столбиком сурка, которые сейчас уже должны были выходить из нор на вечерний промысел.